Наш обходной путь вывел нас на дорогу в Оппли. Подходя к Мидвичу, мы увидели, как с Хикхэм-лейн вышел какой-то человек, по-видимому, пребывающий в глубокой задумчивости, и пошел впереди нас. Зиллейби окликнул его.
Бернард с трудом, отвлекся от своих мыслей, остановился и подождал нас.
— У вас такой вид, — заметил Зиллейби, — что можно предположить, будто доктор Торранс вам решительно ни в чем не помог.
— До Торранса я так и не добрался, — объяснил Бернард. — А теперь, видимо, вообще нет смысла его беспокоить. Я тут разговорился с парочкой ваших Детишек.
— Значит, не с парочкой, — мягко поправил его Зиллейби. — Разговор может вестись лишь с коллективом мальчиков, с коллективом девочек или с обеими коллективными личностями одновременно.
— Ладно. Поправка принята. Итак, я разговаривал со всеми Детьми, во всяком случае, я так считаю, хотя мне показалось, что в стиле разговора как мальчика, так и девочки весьма сильно ощущался привкус манер известного нам Зиллейби.
Зиллейби выглядел весьма польщенным.
— Учитывая, что мы с ними нечто вроде льва с ягненком, мой контакт можно считать вполне удовлетворительным. Контакты на базе образования вообще весьма продуктивны, — сказал он. — Ну и как вы с ними поладили?
— Не думаю, что слово «поладили» точно отражает ситуацию, — ответил ему Бернард. — Меня информировали, мне прочли нотацию, мне дали поручение. Под конец же на меня возложили обязанность вручить ультиматум.
— Вот как! Кому же?
— Я, знаете ли, сам не уверен, кому именно. Грубо говоря, тому, кто может обеспечить Детей воздушным транспортом.
Зиллейби поднял брови.
— И куда же?
— Они не сообщили. Куда-то, где они, как я понимаю, будут избавлены от притеснений.
И Бернард познакомил нас с сокращенным вариантом аргументации Детей.
— В общем, все сводится вот к чему, — говорил Бернард. — Дальнейшее их пребывание в Мидвиче приобретает характер вызова властям, что не может продолжаться долго. Присутствие Детей нельзя игнорировать, но любое правительство, которое попытается как-то с ними взаимодействовать, взвалит на себя огромный груз политических тягот, если такое взаимодействие состоится, и ничуть не меньший, если оно не состоится. Сами Дети не собираются переходить в атаку и даже не хотели бы находиться в состоянии перманентной самообороны…
— Естественно, — промурлыкал Зиллейби, — в данный момент у них одно желание — выжить, чтобы потом господствовать.
— …поэтому в интересах обеих сторон снабдить их средствами для эвакуации.
— Что означало бы, что они одержали победу, — прокомментировал Зиллейби.
— А с их точки зрения, ведь, пожалуй, рискованно всем оказаться в одном самолете… — вмешался я.
— О, поверьте, это-то они продумали! Они предусмотрели уйму деталей. Самолетов должно быть несколько. В их распоряжение передается взвод техников для проверки состояния машин, поиска бомб с часовым механизмом и прочих подобных приспособлений. Должны быть выданы парашюты, большая часть которых будет испытана по их выбору. Ну, и еще множество других условий. Они мгновенно учли все значение событий в Гижинске, учли куда быстрее нашего начальства. И не собираются пускать дело на самотек, боясь применения силы.
— Гм-м, — сказал я. — Ничего себе порученьице. Я тебе не завидую. А какова альтернатива?
Бернард пожал плечами.
— Никакой. Хотя, возможно, слово «ультиматум» тут тоже не вполне подходит. Требование — так, пожалуй, будет точнее. Я сказал Детям, что меня вряд ли кто-нибудь воспримет серьезно. Они ответили, что предпочитают испробовать сначала этот вариант — он сулит меньше неприятностей, если будет проводиться под покровом секретности. Если же из моей попытки ничего не выйдет, а совершенно ясно, что один я могу оказаться бессильным, тогда они предложат, чтобы во втором туре меня сопровождали двое Детей.
После того как нам на примере начальника полиции было наглядно продемонстрировано, что такое «давление», эта перспектива у меня особых восторгов не вызывает. Не вижу причин, которые смогли бы удержать Детей от применения силовых приемов на каждом новом уровне ведения переговоров, а если это покажется им необходимым, то и на самом верху. А что их может остановить?
— Да, уже некоторое время назад можно было предвидеть, что нечто подобное столь же неотвратимо, как смена времен года, — проговорил Зиллейби, пробуждаясь от своих раздумий. — Я не ожидал только, что все произойдет так быстро. Да, думаю, прошли бы еще многие годы, если бы русские не поторопили события. Все идет куда быстрее, чем того хотели бы сами Дети. Они знают, что еще не готовы к борьбе. Вот почему они горят желанием отправиться куда-то, где смогут подрасти, не встречая сопротивления.
Итак, перед нами моральная проблема, требующая величайшей осторожности в подходе. С одной стороны, долг перед человечеством, перед нашей культурой требует уничтожить Детей, ибо ясно, что, если этого не сделать, мы в лучшем случае попадем в положение угнетаемого вида и их культура, какой бы она ни была, вытеснит нашу, а потом и устранит ее вообще.
С другой стороны, именно наша культура отвращает нас от безжалостного истребления безоружного меньшинства, не говоря уже о наличии практических трудностей при реализации такого решения. С третьей — о Господи, как тяжело формулировать! — с третьей стороны, позволить Детям переложить проблему, которую они представляют, на территорию и плечи другого народа, еще хуже — это просто трусость и желание любой ценой избежать моральной ответственности.
Невольно примитивных уэллсовских марсиан вспоминаешь просто с завистью. Мы в ужасной ситуации, где ни одно решение нельзя счесть высокоморальным.
Бернард и я выслушали эту речь в полном молчании. Потом я почувствовал себя обязанным хоть что-то сказать:
— Все это представляется мне мастерским изложением сути самой скользкой проблемы, с которой когда-либо сталкивались в прошлом философы.
— Вы не правы, конечно, — запротестовал Зиллейби. — В затруднительных положениях, где все выходы аморальны, единственная возможность — действовать в интересах большинства. Следовательно, Дети должны быть ликвидированы с наименьшими социальными потерями и безотлагательно. Мне крайне тяжело дается такое заключение. За девять лет я к ним сильно привязался. И, несмотря на то что говорит моя жена, мне кажется, что мои отношения с ними приближаются к дружеским — насколько это возможно. — Он выдержал длительную паузу и печально покачал головой. — Да, этот шаг — единственно верный. Но, конечно, наши власти не смогут сделать его, за что я лично благодарю Господа Бога, так как практически не вижу способа, который не повлек бы за собой гибели всех живущих в деревне. — Зиллейби остановился и оглядел панораму Мидвича, тихо нежащегося в послеполуденном солнце. — Я уже старик, мне в любом случае жить осталось недолго, но у меня есть жена, куда более молодая, и совсем маленький сын. Поэтому хочется думать, что принятие решения затянется на достаточно долгий срок. Власти, полагаю, будут сопротивляться, но, если Дети решили покинуть Мидвич, они уедут. Гуманизм восторжествует над биологическим долгом. Что это такое — порядочность? декаданс? Кто знает. Ясно одно — день ужаса отодвинется. Вот только на сколько?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
